Выпишите  все диалектизмы из приведенного отрывка из произведения Аверченко и выполните их полный анализ.

-Должен вам сказать, что вы все - смертельно мне надоели.

-Меценат! Полечите печень.

-Совет неглупый. Только знаешь, Мотылек, какое лучшее лекарство от печени?

-Догадываюсь: всех нас разогнать.

-Вот видишь, почему я так глупо привязан к вам: вы понимаете меня с полуслова. Другим бы нужно было разжевывать, а вы хватаете все на лету.

-Ну, что ж... разгоните нас. А через два-три дня приползете к нам, как угрюмый крокодил с перебитыми лапами, начнете хныкать - и снова все пойдет по-старому.

-Ты, Мотылек, циничен, но не глуп.

-О, на вашем общем фоне не трудно выделиться.

-Цинизмом?

-Умом.

-Меня интересует один вопрос: любите вы меня или нет?

-Попробуйте разориться - увидите!

-Это опасный опыт: разориться не шутка, а потом, если увижу, что вы все свиньи, любящие только изза денег,- опятьто разбогатеть будет уже трудно!

-Я вас люблю, Меценат.

-Спасибо, Кузя. Ты так ленив, что эти четыре слова, выдавленные безо всякого принуждения, я ценю на вес золота.

В большой беспорядочной, странно обставленной комнате, со стенами, увешанными коврами, оружием и картинами,- беседовали трое.

Хозяин, по прозванию Меценат,- огромный, грузный человек с копной полуседых волос на голове, с черными, ярко блестящими изпод густых бровей глазами, с чувственными пухлыми красными губами - полулежал в позе отдыхающего льва на широкой оттоманке, обложенной массой подушек.

У его ног на ковре, опершись рукой о края оттоманки, сидел Мотылек - молодой человек с лицом, покрытым прихотливой сетью морщин и складок, так что лицо его во время разговора двигалось и колыхалось, как вода, подернутая рябью. Одет он был с вычурной элегантностью, резко отличаясь этим от неряшливого Мецената, щеголявшего ботинками с растянутыми резинками по бокам и бархатным черным пиджаком, обильно посыпанным сигарным пеплом.

Третий - тот, кого называли Кузей,- бесцветный молодец с жиденькими усишками и вылинявшими голубыми глазами - сидел боком в кресле, перекинув ноги через его ручку, и ел апельсин, не очищая его, а просто откусывая зубами кожуру и выплевывая на ковер.

-Хотите, сыграем в шахматы?- нерешительно предложил Кузя.

-С тобой? Да ведь ты, Кузя, в пять минут меня распластаешь, как раздавленную лягушку. Что за интерес?!

-Фу, какой вы сегодня тяжелый! Ну, Мотылек прочтет вам свои стихи. Он, кажется, захватил с собой свежий номер "Вершин".

-Неужели Мотылек способен читать мне свои стихи? Что я ему сделал плохого?

-Меценат! С вами сегодня разговаривать - будто жевать промокательную бумагу.

В комнату вошла толстая старуха с сухо поджатыми губами, остановилась среди комнаты, обвела ироническим взглядом компанию и, пряча руки под фартуком, усмехнулась:

-Вместо, чтоб дело какое делать,- с утра языки чешете. И что это за компания такая - не понимаю!

-Аа,- радостно закричал Мотылек,- Кальвия Криспинилла! Magistra libidinium Neronis!

-А чтоб у тебя язык присох, бесстыдник! Этакими словами старуху обзываешь! Боря! Я тебя на руках нянчила, а ты им позволяешь такое! Нешто можно?

-Мотылек, не приставай к ней. И что у нее общего, скажи, пожалуйста, с Кальвией Криспиниллой?

-Ну, как же. Не краснейте, Меценат, но я пронюхал, что она ведет регистрацию всех ваших сердечных увлечений. Magistra libidinium Neronis!

-Гм... А каким способом ты будешь с лестницы спускаться, если я переведу ей порусски эту латынь?..

-Тcсс! Я сам переведу. Досточтимая Анна Матвеевна! "Magistra libidinium Neronis" - понашему "женщина, украшенная добродетелями". А чем сегодня покормите нас, звезда незакатная?

-Неужто уже есть захотел?

-Дайте ему маринованного щенка покитайски,- посоветовал Кузя.- Как ваше здоровье, Анна Матвеевна?

-А! И ты здесь. И уж с утра апельсин жрешь. Проворный. А зачем шкурки на пол бросаешь?

-Что вы, Анна Матвеевна! Я, собственно, бросал их не на пол, а наоборот, в потолок... но земное притяжение... сами понимаете! Деваться некуда.

-Эко, язык у человека без костей. Боря, чего заказать на завтрак?

-Анна Матвеевна!- простонал Меценат, зарывая кудлатую голову в подушки.- Неужели опять яйца всмятку, котлеты, цыплята? Надоело! Тоска. Мрак. Знаете что? Дайте нам свежей икорки, семги, коньяку да сварите нам уху, что ли... И также - знаете что? Тащите все это сюда. Мы расстелим на ковре скатерть и устроим этакий пикничок.

-В гостинойто? На ковре? Безобразие какое!

-Анна Матвеевна!- сказал Мотылек, поднимаясь с ковра и приставляя палец к носу.- Мы призваны в мир разрушать традиции и создавать новые пути.

-Ты не смей старухе такие слова говорить. Тото ты весь в морщины пошел. Взять бы утюг хороший да разгладить.

-Боже вас сохрани,- лениво сказал Кузя, вытирая апельсиновый сок на пальцах подкладкой пиджака,- его морщины нельзя разглаживать.

-Почему?- с любопытством осведомился Меценат, предвидя новую игру вялого Кузиного ума.

-А как же! Знаете, кто такой Мотылек? Это "Человекмухоловка". В летний зной - незаменимо! Гений по ловле мух! Сидит он, расправив морщины, и ждет. Мухи и рассядутся у него на лице. Вдруг - трах! Сожмет сразу лицо - мух двадцать в складках и застрянут. Сидит потом и извлекает их, полураздавленных, из морщин, бросая в пепельницу.

-Тьфу!- негодующе плюнула старуха, скрываясь за дверью.

Громкий смех заглушил стук сердито захлопнутой двери.

Глава 2.

Первое развлечение

Не успел смех угаснуть, как послышался топот быстрых ног и, крутясь, точно степной вихрь, влетел высокий, атлетического вида человек, широкая грудь которого и чудовищные мускулы плеч елееле покрывались поношенной узкой студенческой тужуркой.

Он проплясал перед компанией какойто замысловатый танец и остановился в картинной позе, бурно дыша.

-Вот и Телохранителя черт принес,- скорбно заметил Кузя.- Прощай теперь две трети завтрака.

-Удивительно,- промямлил Мотылек,- у этого Новаковича физическая организация и моральные эмоции, как у черкасского быка, но насчет свежей икры и мартелевского коньяку - деликатнейшее чутье испанской ищейки.

-Такто вы меня принимаете, лизоблюды?!- загремел Новакович, схватывая своими страшными руками тщедушного Кузю и усаживая его на высокий книжный шкаф.- А я все стараюсь, ночей для вас не сплю!..

-Телохранитель,- жалобно попросил Кузя.- Сними меня, я больше не буду.

-Сиди!

-Телохранитель! Я знаю, твоя доброта превосходит твою замечательную силу. Сними меня. У тебя тело греческого бога...

Новакович самодовольно усмехнулся и, как перышко, снял Кузю со шкафа.

-Тело греческого бога,- добавил Кузя, прячась за кресло,- а мозги, как греческая губка.

Раздался писк мыши в могучих кошачьих лапах - снова Кузя, как птичка, вспорхнул на шкаф.

-Меценат!- прогремел Новакович.- Вы скучаете?

-Очень. Ты ж видишь. У этих двух слизняков нет никакой фантазии.

-Меценат! Можете заплатить за хорошее развлечение 25 рублей?

-Потом.

-Нет, эти денежки - мои кровные. Предварительные расходы. Надо вам сказать, ребята, что нынче утром выхожу я из дома, сажусь в экипаж...

-В трамвай!..- как эхо отозвался с высоты Кузя.

-Ну, в трамвай, это не важно. Подкатываю к ресторану...

-...называемому харчевней,- поправил Кузя.

-Что? Ну, такое, знаете... Кафе одно тут. Вроде ресторана. Сажусь, заказываю бутылочку шипучего...

-...кваса,- безжалостно закончил Кузя.

-Чтоо?- грозно заревел Новакович.

-Сними меня - тогда ври, сколько хочешь. Слова не скажу.

-Сиди, бледнолицая собака. Ну, ребята, долго ли, коротко ли - неважно, но познакомился я в этом кафе с одним молодым человеком... Ароматнейший фрукт! Бриллиантовая капля росы на весеннем листочке! Девственная почва. Представьте - стихи пишет!! А? Каков подлец?! Будто миру мало одного Мотылька, пятнающего своими стихирами наш и без того грязный земной шарик!

-Телохранитель!- прошипел, как разъяренный индюк, Мотылек.- Не смей ругать мою землю. В Писании о тебе сказано: из земли ты взят, в землю и вернешься. И чем скорее, тем лучше.

-Ага! Не любишь беспристрастной критики?! Кстати, вы знаете, какие стихи мастачит мой новый знакомый? Я запомнил только четыре строчки:

В степи - избушка.

Кругом - трава.

В избе - старушка

Скрипит едва...

-Каково? Запомните, чтоб цитировать. Я его с собой привел.

-Кого?!

-Этого самого. Внизу ждет. Я ему сказал, что это очень аристократический дом, где нужно долго докладывать.

В скучающих глазах Мецената загорелось, как спичка на ветру, ленивое любопытство.

-Веди его сюда, Новакович. Если он действительно забавный,- пусть кормится. Нет - сплавим.

-Двадцать пять рублей,- хищно сказал Новакович,- я на него потратил. ЕйБогу, имея вас в виду! Верните, Меценат.

-Возьми там. В ящике стола. Вы, дьяволы, для меня хоть бы раз чтонибудь бесплатно сделали.

-Ах, милый Меценат. Житьто ведь надо. Хорошо вам, когда сделал в чековой книжке закорючку,- и сто обедов с шампанским в брюхе. А мы народ трудящийся.

Когда он прятал вынутые из ящика деньги, Мотылек сказал, поглаживая жилетный карман:

-Телохранитель! Ты теперь обязан из этих денег внести четыре рубля за мои часы в ломбарде. Иначе я испорчу твоего протеже. Все ему выболтаю - как ты его Меценату продаешь.

Меценат удивился:

-Опять деньги на часы? Да ведь ты у меня вчера взял на выкуп часов?!

-Не донес! Одной бедной старушке дал.

-Не той ли, что скрипит в избушке, а кругом трава?

-Нет, моя старушка городская.

-Как теперь быстро стареют женщины,- печально сказал Кузя сверху.- В двадцать два года - уже старушка.

Мотылек покраснел:

-Молчи там, сорока на крыше!

Вышедший во время этого разговора Новакович вернулся, таща за руку так разрекламированную им "бриллиантовую каплю росы"...

Уважаемые студенты, каковы диалектные особенности в речи поэтов Серебряного века? Как они отражены в статье Мандельштама "Разговор о Данте"? 

Поэтическая речь есть скрещенный процесс, и складывается она из двух звучаний: первое из этих звучаний — это слышимое и ощущаемое нами изменение самих орудий поэтической речи, возникающих на ходу в ее порыве; второе звучание есть собственно речь, то есть интонационная и фонетическая работа, выполняемая упомянутыми орудиями.

В таком понимании поэзия не является частью природы — хотя бы самой лучшей, отборной — и еще меньше является ее отображением, что привело бы к издевательству над законом тождества, но с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье именуемых образами.

Поэтическая речь, или мысль, лишь чрезвычайно условно может быть названа звучащей, потому что мы слышим в ней лишь скрещиванье двух линий, из которых одна, взятая сама по себе, абсолютно немая, а другая, взятая вне орудийной метаморфозы, лишена всякой значительности и всякого интереса и поддается пересказу, что, на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии: ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала.

Дант — орудийный мастер поэзии, а не изготовитель образов. Он стратег превращений и скрещиваний, и меньше всего он поэт в «общеевропейском» и внешнекультурном значении этого слова.

Борцы, свивающиеся в клубок на арене, могут быть рассматриваемы как орудийное превращение и созвучие.

«... Эти обнаженные и лоснящиеся борцы, которые прохаживаются, кичась своими телесными доблестями, прежде чем сцепиться в решительной схватке...»

Между тем современное кино с его метаморфозой ленточного глиста оборачивается злейшей пародией на орудийность поэтической речи, потому что кадры движутся в нем без борьбы и только сменяют друг друга.

Вообразите нечто понятое, схваченное, вырванное из мрака, на языке, добровольно и охотно забытом тотчас после того, как совершился проясняющий акт понимания-исполнения.

В поэзии важно только исполняющее понимание — отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее. Семантическая удовлетворенность равна чувству исполненного приказа.

Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться.

Иначе неизбежен долбеж, вколачиванье готовых гвоздей, именуемых «культурно-поэтическими» образами.

Внешняя, поясняющая образность несовместима с орудийностью.

Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки, загроможденной подвижными и разноустремленными китайскими джонками, — так создается смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников: они не расскажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку.

Поэтическая речь есть ковровая ткань, имеющая множество текстильных основ, отличающихся друг от друга только в исполнительской окраске, только в партитуре постоянно изменяющегося приказа орудийной сигнализации.

Она прочнейший ковер, сотканный из влаги, — ковер, в котором струи Ганга, взятые как текстильная тема, не смешиваются с пробами Нила или Евфрата, но пребывают разноцветны — в жгутах, фигурах, орнаментах, но только не в узорах, ибо узор есть тот же пересказ. Орнамент тем и хорош, что сохраняет следы своего происхождения, как разыгранный кусок природы. Животный, растительный, степной, скифский, египетский — какой угодно, национальный или варварский, — он всегда говорящ, видящ, деятелен.

Орнамент строфичен.

Узор строчковат.

Великолепен стихотворный голод итальянских стариков, их зверский юношеский аппетит к гармонии, их чувственное вожделение к рифме — il disio!²

Уста работают, улыбка движет стих, умно и весело алеют губы, язык доверчиво прижимается к нёбу.

Внутренний образ стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на лице говорящего и волнующегося сказителя.

Искусство речи именно искажает наше лицо, взрывает его покой, нарушает его маску...

Когда я начал учиться итальянскому языку и чуть-чуть познакомился с его фонетикой и просодией, я вдруг понял, что центр тяжести речевой работы переместился: ближе к губам, к наружным устам. Кончик языка внезапно оказался в почете. Звук ринулся к затвору зубов. Еще что меня поразило — это инфантильность итальянской фонетики, ее прекрасная детскость, близость к младенческому лепету, какой-то извечный дадаизм.

E consolando usava l’idioma
Che prima i padri e le madri trastulla;
.....................................
Favoleggiava con la sua famiglia
De’Troiani, di Fiesole, e di Roma³.

(Par., XV, 122-123, 125-126)  

Угодно ли вам познакомиться со словарем итальянских рифм? Возьмите весь словарь итальянский и листайте его как хотите... Здесь все рифмует друг с другом. Каждое слово просится в concordanza⁴.

Чудесно здесь обилие брачующихся окончаний. Итальянский глагол усиливается к концу и только в окончании живет. Каждое слово спешит взорваться, слететь с губ, уйти, очистить место другим.

Когда понадобилось начертать окружность времени, для которого тысячелетие меньше, чем мигание ресницы, Дант вводит детскую заумь в свой астрономический, концертный, глубоко публичный, проповеднический словарь.

Творенье Данта есть прежде всего выход на мировую арену современной ему итальянской речи — как целого, как системы.

Самый дадаистический из романских языков выдвигается на международное первое место.

Источник: http://mandelshtam.lit-info.ru/mandelshtam/articles/razgovor-o-dante.htm?ysclid=ln34yfcwsy493880011

  Каков диалектологический анализ русских фамилий Чухонцев, Дерябкин, Коротаев, Воротаев, Громадин? Приведите свои примеры

 Уважаемые студенты, какие художественные книги об образовании и воспитании подрастающего поколения вы читали? Что в них было открытием для вас? Интересны ли они вам? 

Уважаемые студенты, переведите приведенный текст на "диалектный" язык. 

 В рассказе И. Бунина «Господин из Сан-Франциско» в портретных характеристиках главного героя намечены основные микротемы произведения: «Сухой, невысокий, неладно скроен, но крепко сшитый», «нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами», «золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью - крепкая лысая голова».

В рассказе четко вырисовывается двойственность внешнего облика «господина из Сан-Франциск», использованные в тексте избирательные средства имплицитно подчеркивают характер субъективной оценочности (при всей видимой бесстрастности, отрицательная оценка очевидна) [8]. С одной стороны, представлена лексика, характеризующая физически сильного человека («крепко сшитый», «крепкая лысина» и т.п.), с другой - изображающая мертвящий облик («желтоватое лицо», «серебряные усы» и т.п.), который и является доминантой характерологичности в микроконтексте [4]. Подобного рода сравнения последовательно проводятся на протяжении всего рассказа («остатки жемчужных волос», «хриплое клокотанье, вырывающееся из открытого рта, освещённого отблеском золота, слабело»). Благодаря повтору осуществляется семантическая интеграция текста [2].

Важную роль играет анализ тематических полей как совокупности средств, косвенных характеристик, создающих необходимый фон для восприятия подтекстовой информации и понимания авторской оценки изображаемого. Параллельно с темой смерти на протяжении всего произведения прослеживается мотив бездуховности, фальшивости окружающей действительности, который создаётся оппозицией быть/казаться («притворно мучаться», «грешноскромная» и т.п.) [7].

Рассмотренные в статье разнообразные средства эксплицитных и имплицитных реализаций субъективной модальности, составляющие в своей совокупности повествовательную канву рассказа И. Бунина «Господин из Сан-Франциско», обладают широкими изобразительно-выразительными возможностями, они непосредственно отражают ход событий, участвуют в обрисовке героев и их взаимоотношений. Все это позволяет рассматривать субъективную модальность как целостную категорию, обладающую системой иерархически

организованных модальных значений, в которой существует определённая зависимость коэффициента модальности как фактора текстообразования от объекта описаний и прагматических установок.

Интересно, а как звучит уральский говор?

Уважаемые студенты, ознакомьтесь с отрывком из статьи о диалектных различиях наименований червя. Материал очень интересен

В русских народных говорах представлено значительное количество названий дождевого червя: черевь, червь (ж.р.), червяк, червак, черва, червиха, дождевик, дожник, глист, глиста, глизда, глисть, глистяк, блист, выползок, выползень, поползень, выпощок, земляк, земляник, земляр, ковзяк, ковзак, ковшак, красик, мокряк, мокрец, надей, надеина, слизун, слизняк, слизень, гнус, гнусина, гуж, гробак, шур, щура, ящур, вьюн, красный червь, красна черва, земляная глиста [1], [4], [10].

По данным картотеки Лексического атласа русских народных говоров, наиболее частотными являются лексемы с корнями черв- и дожд- (Дождевик -«дождевой или земляной червяк, употреб. для наживы удочек» [1, 1, С.465]. Они употребляются практически во всех русских говорах. Второе место по частотности занимают лексемы с корнем глист- и образования с элементом полз-. Корень черв- известен всем славянским языкам (укр. черв«червь», др.-русск. чьрвь (м.) «червь», чьрвь (ж.) «красная краска, ткань», ст.-слав. чрьвь, болг. че́рвей «червь», сербохорв. цр̑в «червь», цр̏ва «червоточина», словен. čȓv «червь», др.-чеш. črv «червь, личинка червя», чеш., слвц. červ, польск. czerw, в.-луж. čerẃ, н.-луж. сеrẃ, полаб.сеŕ(v́) lézące «улитка» (букв. «лезущий червь») Праславянская форма *čьrvь восходит к индоевропейской *čьrmь (лит. kirmìs м., ж. «червь», лтш. cirmis, др.-инд. kŕ̥miṣ м. «червь, личинка», нов.-перс. kirm, ирл. cruim, алб. krimb. Трудности представляет -в-. Предполагали балт. соответствие *(s)kirvis ввиду лит. skirvinа «бежит, как муравей», а -v- пытались объяснить влиянием *marvis «муравей» [12, 4, С. 336].

Корень глист- также фиксируется всеми славянскими языками (укр. гли́ста, блр. глiст, болг. глист, сербохорв. гли́ста, словен. glísta, чеш. hlísta, ж., hlíst м., слвц. hlísta, польск. glista, в.-луж. hlista, н.-луж. glista, glistwa «аскарида»). Родственно лит. glitùs «гладкий, скользкий», лтш. glístu, glíst «делаться гладким, слизистым», греч. γλιττόν ̇ γλοιόν, алб. ngjit «клею», лат. glis, glitis «humus tenax», glūs, род. п. glūtis «клей», др.-англ. æt-clíÞan «приклеиваться», д.-в.-н. kleta, klette, голл. klit «репейник», д.-в.-н. glîtan «скользить»). Ср. глизда́, глёздать [12, 1, С. 413].

Слово глиста в значении «земляной дождевой червь, на который удят рыбу», зафиксировано В.И. Далем в саратовских и астраханских говорах [1, 1, С. 365].

Глист «дождевой червь» как малоупотребительное отмечено и в Словаре говора деревни Деулино [3, С. 112].

Словарь донских говоров Волгоградской области фиксирует лексему глист [глист], -а, -ы, м. 1. Продолговатое мягкотелое ползающее животное, червь, червяк. Глист – любой черфь(Стж.). Глист – эт чирвяк (Кик.). Вытянулси, как глист (Урюп.). Этих глистоф там очиньмнога (Тер.). Скр. 2. Дождевой червь. Глистоф нада накапать для насатки да пайти пагулять, сярушык паймать (Зем.). Зафтыря глистоф нароим и пайдём рыбалить. Глисты в банки ни видала, идей-т паставил, найтить ни магу. А вот, гляди, ни глистоф тваих куры даядають? (Масл.). Мы накапали многа глистоф (Панф.). Щас на глиста лавицца ня будить, щас нада на личинку. Карась на глиста бирёцца ня плоха, фчара лавили (Масл.). Н. Чир. В том же словаре отмечен вариант глисть [глисть], -я, -и, м. Дождевой червь. Ген., Пгч. [8, 1, С. 357].

Слово щур в значении «дождевой червь» отмечено Далем в архангельс-ких, вологодских и пермских говорах (что подтверждается материалами карто-теки ЛАРНГ и данными ОЛА) в значении «земляной червь, дождевик, для на-живки на уду» [1, 4, С. 679]. Считается этимологически родственным щур «ку-знечик». По мнению Якобсона, ščurъ «в различных славянских языках обозна-чало хтонические живые существа» [14, С. 277]. По данным ЛАРНГ, лексема щур образует ареал исключительно на севере. С.А. Мызников считает распрос-траненные в пинежских говорах слова щур, штур и др. «дождевой червь» обратными коми заимствованиями [5, С. 91].

Лексема гуж в материалах ЛАРНГ зафиксирована в курских говорах. На карте ОЛА отмечены лексемы с тем же корнем (guj-in-a, guj-ic-a, guj-av-ic-a) на территории распространения южнославянских языков [6, Карта №36]. Корень является общеславянским (укр. гуж, гу́жва; блр. гуж; ст.-сл. гѫжь; цслав. гѫжвица λύγος; болг. гъж, гъ́жва «жгут», «чалма», «тюрбан»; сербохорв. гу̑жва «моток», «запутанный клубок», веревочная петля на лодке», «жгут», «кольцо»; словен. gôž ж. «ремень», чеш. houž, houžev (ст.-чеш. húżěv) «жгут», «свитая гибкая лоза, употребляемая для связывания плота»; слвц. húžva; польск. gążew, gążwa «ремень у цепа»; праслав. *gǫžь, *gǫžьvь). Макс Фасмер считал, что распространенное мнение о родстве *gǫžь и *ǫza (Ф. Миклошич, А. Брюкнер, Э. Бернекер, С. Младенов, А. Г. Преображенский) не объясняет начального g-, поскольку такая приставка не засвидетельствована, и, ссылаясь на Ф. Хольтхаузена и Г. Петерссона, указывал на связь gǫžь с древнеисландским kengr «крюк, изгиб» и ср.-англ. cangle «ограда». Из всех этимологий этого слова нам представляется более убедительной этимология П. Я. Черых и Н. М. Шанского, которые считают его производным от *v-ęzati «вязать» (с начальным v по аналогии с о.-с. *viti). Ср. рус. узы, узел, союз. Исходное vǫžь (с о носовым) > гуж (*zj > ж: ср. рус. диал. ужи’ще от уж – сев.-вост. «веревка», южн. «канат» [1, 4, С. 436], а также др.-рус. ужь, уже «веревка» [10, 3, С. 1163] после изменения о носового в у, развития протетического г (гв > г) и в историческую эпоху падения редуцированного ь и отвердения ж. Ср. укр. горобец «воробей». Гуж буквально — «то, что связано и чем связывают». Следует отметить, что еще в 1952 году Р. О. Якобсон объяснял начальный г- как протетический звук [15, С. 388]. Ср. о.-с. *gǫsěnica (˃ рус. гусеница), где корень *ǫs (ср. рус. ус) [13, 1, С. 226].

Гнусина в значении «червяк» отмечено Далем в северо-восточных и сибирских говорах[1, 1, С. 371]. Корень гнус имеет широкое распространение в славянских языках (блр. гнюс «скупердяй, подлец»; др.-рус. (с XI в.) гнусъ «мерзость», «все, что внушает отвращение, омерзение», также «грязь», «нечистота», «гадость», гнусьнъ, гнусьный, гнусъ, *гнусый «гнусный», гусити(ся), гнушати(ся) «испытывать отвращение», «ненавидеть», «гнушаться» [10, 1, С. 55]; ст.-слав. гноусьнъ μιαρός; болг. гнус «отвращение»; сербохорв. гну̑с, диал. гњу̑с «грязь, навоз», «отвращение»; словен. gnȗs; чеш. hňus, hnis «отвращение»; польск. gnus «лентяй»). Слово в этимологическом отношение неясное (неустойчивый вокализм корня, отсутствие изменения s ˃ ch после u, мягкость n в некоторых славянских языках [13, 1, С. 196].Считается родственным др.-исл. gnúa «тереть», gnýja «шуметь», «бушевать», греч. χναύω «скребу», «царапаю», «грызу», «жую», χνόος «оскребок» [12, 1, С. 422], восходящим к индоевропейской базе *hneu- [16, 1, С. 437]. Старшее значение – «нечто растертое» ˃ «размельченное» ˃ «мелкое», «маленькое». Отсутствие изменения s ˃ ch можно связывать с диалектной назализацией вокализма в корне на общеславянской почве, мягкость n – с влиянием таких общеславянских слов, как *gnida [13, 1, С. 196].

Гробак в Словаре Даля дается с пометой южн. в значении «гробовой червь» [1, 1, С. 407]. В других лексикографических источниках не отмечено. Поскольку при южнорусском вокализме это слово должно звучать как грабак, то оно получает сходство со словом грабарь«землекоп» [11, 7, С. 102], распространенным в южнорусских говорах (смоленских, брянских, орловских, курских и др). Существительное грабак (как и грабарь) может быть производным от глагола грабать «грести», «рыть». Таким образом, слово грабак приобретает иную мотивацию – буквально «роющий землю».

Земляник «дождевик, земляной червь» [1, 1, С. 172].

Название кавзяк в Словаре Даля дано с пометой зап. в значении «дождевой, земляной червь». Также представлен вариант ковшак, арх.  кавшак, зап. ковзак (скользкий) «дождевой червь, червяк, земляной червяк и гусеница, живущая в земле» [1, 2, С. 702]. В картотеке ЛАРНГ на данный момент не зафиксировано. Данными ОЛА также не подтверждается.

В Словаре Даля имеется также слово надеи, отмеченное знаком вопроса как имя существительное мужского рода во множественном числе с вариантом женского рода надеина– также с вопросительным знаком (твер.-ост). «Червь, гусеница: навозная, хлебная и пр. земляной червь, для наживы на удочку»; «глисты» [1, 2, С. 409]. Материалы ЛАРНГ также фиксируют эту лексему в тверских говорах, на карте ОЛА представлены словообразовательные варианты na-dĕj-ь, na-dĕj-in-a на той же территории [6, Карта 36].

В Областном словаре вятских говоров зафиксировано слово красик, м. Дождевой червь. После дождя много красиков повылазило. Ктл. Красики нужны в огороде. Ктл. [7, 5, С. 115].

 В материалах ЛАРНГ в настоящий момент сведения отсутствуют, но в ОЛА отмечена лексема kras-ьn-ъ на той же территории [6, Карта 36].

В Словаре русских говоров Башкирии есть наименование красный червь, «дождевой червь». Посль дожжа фся дорога красным червьм покрыта (Уф: Яр). Красныи черви после дожжа, кому надо рыбачит’, дък накопайут (Караид: Б) [9].

Материалы картотеки ЛАРНГ и карты № 36 Дождевой червь L95 ‘дождевой червь’ /Lumbricus terrestris/ Общеславянского лексического атласа во многом подтверждают друг друга. По данным ОЛА, наиболее распространенными являются лексемы с корнями čьrv-, glist-, dъžd-[6, Карта 36].

Среди наименований дождевого червя в русских говорах встречаются следующие варианты диалектных слов.

Фонематические варианты: глиста – глизда, глист – глисть – блист, червь – черевь, червяк – червак – чевряк, щур – ящур, ковзак – ковзяк – ковшак.

Словообразовательные варианты: червь – червяк – черва – червиха, дождевик – дожник, выползок – выползень – поползень, земляк – земляник – земляр, слизун – слизняк – слизень,глист – глистяк, гнус – гнусина, мокряк – мокрец.

Грамматические варианты. Различия в категории рода и типе склонения: червь (ж.р) – червяк – черва, червиха; глист – глиста, гнус – гнусина, щур – щура, красный червь – красна черва.

В вариантах червь (ж.р) – червяк – черва, червиха и гнус – гнусина наблюдается комбинация словообразовательного и грамматического дифференциальных признаков.Оппозиция глист – глистяк имеет фонетико-словообразовательные различия.